InoModerator (inomoderator) wrote in inosmi_ru,
InoModerator
inomoderator
inosmi_ru

Телеголоса

Старая матрица новой России («Суббота», Латвия)


Л.Парфёнов: Мы живем в эпоху ренессанса советской античности

Журналист Леонид Парфенов пришел к выводу, что мы живем в эпоху ренессанса советской античности. Намедни он представлял в Петербурге первый из четырех томов проекта «Намедни. Наша эра. 1961-2000» и ответил на вопросы «Субботы».

Угол зрения на эпоху

— Леонид, что подвигло вас взяться за этот объемный четырехтомник?

— Это не то чтобы книжная версия документального телевизионного цикла. Нет, это несколько иной проект. Во-первых, текстов раз в пять больше, ничто уже не удерживает от необходимости как-то сокращать хронометраж из-за усталой, вялой советской кинохроники, во-вторых, фотографии рассматривать лучше и интереснее, поскольку есть еще и западные источники.

В-третьих, изменился сам угол зрения на эту эпоху, и, собственно, это подтолкнуло обратиться к ней еще раз, потому что в конце 90-х мы «Намедни» делали как прощание с советским временем, советскими реалиями, прощание с ушедшим принципом жизни.

Но в двухтысячных стало ясно, что никуда советское не ушло, российское не отменило и не заменило советское, а продолжило, повторило, развило. Советская эпоха оказалась такой матрицей для нынешней российской цивилизации.

Я попытался это сформулировать в предисловии. Там есть такая формула, которую уже раскритиковали за избыточную красивость: «Мы живем в эпоху ренессанса советской античности».

Но вот у меня действительно возникают такие ассоциации, и я попытался сформулировать, что принципиально происходит по-советски: страна по-советски служит в армии, лечится в больницах, получает образование, грозит загранице, продает углеводороды, выбирает власть, смотрит телевизор, болеет за спортивные сборные и много чего еще другого.

При этом каждый раз видно, что возвращение к неким советским образцам поведения воспринимается и элитой, и массами с огромным чувством облегчения и узнавания себя. Да, вот это наше, вот это мы, так мы себя понимаем, чувствуем, для нас вот так естественно себя вести.

В первом томе описано 278 феноменов, это такие новеллочки. В книге больше пятисот фотографий. Дизайном занимался я, отбор иллюстраций, верстка, расположение событие, людей и явлений — это все мое.

«Нет у меня никакого гномика!»

— Говорят, что на российском ТВ сейчас нельзя ничего, в бумажной прессе кое-что можно, а в книгах — можно все. Согласны с таким мнением?

— В той бумажной прессе, где я работал, мне тоже все можно было. Но то, что книжный рынок не регулируется государством, потому что весь является частным, — несомненно.

— Вы считаете себя писателем после выхода этой книги?

— Никогда! Я журналист, а это книга — журналистика в твердом переплете. Не всякая книга является литературой. Я только журналист, совсем не писатель — не умею придумывать, писать типа «Алевтина повернулась на диване, жалобно скрипнули пружины...» — ну не мое это. Вот дайте мне факт какой-нибудь, тут я уже понимаю, что делать.

— В оформлении ваша книга похожа на толстый Newsweek...

— В этом нет ничего плохого. Когда я делал фильмы про Пушкина, это все равно была журналистика про XIX век. Я не мог сказать: здесь лежала его треуголка... Я ехал в Эфиопию, искал дворец, поднимался по Нилу... Ехал в Михайловское, привозил три бутылки, объяснял, как два молодых человека пили три бутылки шампанского кряду, говорили о запрещенной постановке Грибоедова «Горе от ума».

Есть аналитика уже в том, как ранжированы эти новости, события, люди, явления. Какое место занимают, какими иллюстрациями сопровождаются, какова интонация этого рассказа, каков заголовок.

— Так действительно все-все в книге вы делали сами?

— Да, да, да! У меня нет никакого гномика, который вылезает и за меня работает.

Кризис прессу не изменит

— Как вы оцениваете нынешнюю ситуацию со свободой слова в прессе и на ТВ?

— Все можно оценить без меня. Вы ведь не в Лихтенштейне живете... (Смеется.) Я вот не вижу в «Коммерсанте» ничего несвободного... «Русский Newsweek», «Коммерсантъ власть», «Новая газета» и New Times — все они делают, несомненно, то, что хотят. А то, что телевизионная информация является государственным пиаром, так это понятно...

— Как вы думаете, что будет происходить со СМИ в условиях финансового кризиса?

— Меньше рекламы в них будет. Вот если бы государство отказалось от монополии в сфере телевизионной журналистики, то я к ним присмотрелся бы, а так — больше рекламы, меньше рекламы. Не думаю, что это сущностно что-то изменит.

— Вы можете как-то прокомментировать ваш уход из Newsweek, где были главным редактором?

— Там нечего комментировать, просто я три года работал, и теперь началась другая фаза в жизни. Мне хотелось заняться авторскими проектами.

«Я не тайный советник вождей»

— Сегодня на ТВ возможна независимая политическая программа?

— Не знаю. Если бы меня пустили, то я не стал бы никого спрашивать, возможно или невозможно. А так — не знаю.

— Вы делали фильм об Олимпиаде... Каково ваше мнение о советском спорте 60-70-х годов, насколько это похоже на сегодняшнюю спортивную истерию?

— Очень похоже. Мы же видим, что у нас не спортсмен выиграл, а страна! И когда спортсмен выиграл, это значит, что страна кого-то победила, раздавила. Вот под руководством голландца мы порвали голландцев, это же каким было счастьем!

А как все верили, что мы порвем испанцев! Несколько дней длилась общенациональная эйфория. Думали, что мы и дальше всех будем рвать, потому что мы великие русские люди, а «кто они такие все»... Таким было восприятие с 52-го года, когда еще при Сталине впервые наши ребята поехали на Олимпиаду.

В 60-е годы все думали, что наши шахматисты побеждают потому, что у нас самая умная страна. А Валерий Брумель — это не просто чемпион по прыжкам в высоту, а воспитанник ленинского комсомола, и он посвятил свой рекорд XXII съезду партии, как сейчас помню его слова, это считалось подарком съезду партии. Собственно, про этот пафос есть заголовок в моей книге — «Брумель выше всего».

— Вам интересен диалог с властью?

— Если интервью брать, то да, всегда интересно. А чтобы просто побеседовать — это не для меня. В интервью я спросил бы: «Кто воспользуется двумя шестилетними срокам?» — и еще раз переспросил бы, если бы не получил ответа. И еще раз спросил бы после этого. Много есть о чем спросить. Я журналистом работаю, я ведь не тайный советник вождей, не Глеб Павловский.

Проекты безработного

— Как вы относитесь к тому, что журналистика уходит в интернет?

— Где ей хорошо, туда она и уходит. Всякая рыба ищет, где глубже. Ну а чего к этому относиться, это неизбежный процесс. Первое — там свободнее, второе — там реально читающая публика, интересующаяся. Потому что, выходя сегодня на телевидение, человек должен учитывать прежде всего интересы аудитории «женщины 55+» — они являются основными телезрителями.

А публика более активная, более взыскательная, более разборчивая, она просто в это время, как правило, не у телевизора вовсе, а может, и вообще не дома. Кроме того, привычка смотреть телевизор у нее очень ослабла, потому что никто ничего нового не ждет, не ждет продукта достойного. Многие сейчас используют телевизор лишь как магнитолу для просмотра DVD.

— А язык ТВ меняется?

— Конечно, технология немножко меняется, но не принципиально. Гораздо больше на него влияют, например, эсэмэски, это сильно изменило язык. Я уже сам не пишу эсэмэской слово «сейчас» — это ж сколько набивать знаков надо! «Щас» или даже «ща» — так удобнее. Ведь когда-то не верили, что вообще эсэмэски будут нужны. Но сплошь и рядом оказываются случаи, когда не нужно звонить, поскольку информация не срочная; человек ее рассмотрит, когда ему будет удобнее.

Конечно, способ коммуникации влияет на коммуникацию, но незначительно. Я никакой тревоги по этому поводу не бью. Вот когда в букве «е» не ставят точек — это меня беспокоит (указывает на книгу, где стоят точки. — М. С. ). Так неприятно быть Леней ПарфЕновым. (Смеется.)

— Где вы все-таки в настоящее время работаете?

— Нигде. Делаю свои проекты. У меня три тома на следующий год и шесть серий: четыре про Урал, две про Гоголя. В Москве я был пять дней за сентябрь и октябрь — все время снимаем. Дай бог каждому быть таким безработным.

Как спасти новости

— На DVD «Намедни» будут еще выходить?

— Это ко мне не имеет никакого отношения, потому что авторские права принадлежат НТВ, канал периодически их продает и на Украине, и в России. Конечно, есть масса пиратских копий. У меня лицензионные диски уже давно кончились, и когда нужно кому-то подарить, то на Горбушке покупаю, думаю, что пиратские.

— Как вы относитесь к американскому ТВ и американским новостным передачам?

— В принципе, самым интересным информационным шоу года было шоу на CNN с Обамой, Хиллари и потом Обамой и Маккейном. И по подлинности драматизма, и по тому, как это было сделано профессионально. Все эти экраны, раздвижные картинки. Я еще в январе на Кубе смотрел CNN внутренний, и это было просто феерическое зрелище, которое не отпускало, даже не очень-то требовался английский, чтобы увидеть, как это все пульсирует.
— Как, по вашему мнению, освещались события на Кавказе?

— Плохо освещались, односторонне. Я тогда был в разъездах и не очень следил за этим. Ну, понятно, что у власти есть друзья, есть враги. Такой тип журналистики существует — с самого начала хвалим или ругаем. Журналистикой это не являлось стопудово — это пиар и пропаганда.

— Как же все это прекратить?

— Разгосударствить телеканалы. Потому что вы же видите, что сериалы и ток-шоу становятся все круче и навороченней, а новости все хуже и хуже.

Источник: Михаил Садчиков-младший, «Старая матрица новой России», «Суббота»
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 52 comments